Mania grandiosa

Mania grandiosa

Mania grandiosa — это диагноз одноименной выставки трех соратников по Ленинградской художественной школе, Ю. Александрова, И. Гольденшлюгера и К. Молоха. Грандиозность — внушают нам авторы — не в гигантских масштабах, Вучетич и Церетели безнадежно уменьшались в размере по мере роста их монументов. Куда внушительнее выглядит художник на фоне холста, уменьшенного до почтовой открытки. Тем более, если этот холст-открытка — репродукция его собственного произведения, выполненная им самим. «Мы не копируем картины старых мастеров — мы бросаем им вызов, воспроизводя в уменьшенном размере свои картины: те, что были, те, что будут, и те, которых не будет никогда», — говорит Иван Гольденшлюгер.
Помещенные в ящик, напоминающий о старинном кукольном театре, эти «репродукции» перестают быть просто «произведениями» — они сами производят почти театральное, «кукольное» действо, где персонажами становятся героические муджахеды, чукотские иудеи, Фаренгейт с ружьем — но прежде всего сами столпившиеся на сцене «картинки». «Пропуск в вечность» — это присутствие на страницах «Огонька» 50-х годов, это копирование учениками художественных школ, это декорации оформленного тобой спектакля в театральном музее, это, наконец, твой личный зал во всемирно известной картинной галерее. Вот этот-то «пропуск в вечность», со всеми его, перечисленными или подразумеваемыми, компонентами, и выписывает самой себе «Ленинградская троица» — с приличествующей столь торжественному моменту серьезностью и ответственностью. Это и есть их «мания величия».

Александр Боровский о выставке:
“Юрий Александров для нынешней выставки сделал простейшую инсталляцию: свои картины он расставил в большом деревянном ящике,— то ли песочнице, то ли таре для рассады. Возможно, художник намекает на то, что впадает (или готов впасть) в детство.
А может, наоборот, имеет в виду развитие, приращение смыслов: работы, если их правильно поливать, прорастут в будущее. Как говаривал Евгений Абрамович Боратынский: «И как нашел я друга в поколеньи, // Читателя найду в потомстве я».
В любом случае, Александров имеет дело с моментом темпоральности. Точнее — темпоральности как выживаемости. Он высаживает (в тару или в песочницу) имиджи, с которыми прожил всю жизнь.
Это иллюстрации к детским книжкам для народов Крайнего Севера, которыми занимался чуть ли не сорок лет назад: почти ничего этнического, требовалось подтянуть, скажем, чукотскую действительность к общесоветской. Для этого требовалась особая тщательность и нормативность картинки, которые бытовали в визуальности стандартных учебников пятидесятых. То есть чукотские дети семидесятых изображались как общесоветские дети пятидесятых. Эта временная складка, в которую канули целых двадцать лет, приучила художника к амбивалентному отношению к хронотопу: по форме — попадание во время, по существу — издевательство! Отсюда — подобная же амбивалентность и по отношению к нарративу: то ли эпос, то ли руководство по применению (старая мечта ленинградских опоязовцев приравнять художественное к служебному, романа воспитания к ресторанному меню).
Это уже касается работ, в которых видны уши опыта, тоже давнишнего, работы в датских порнографических журналах (опять же не берусь утверждать, реального или придуманного, мозгового). На всё это накладывается опыт смотрения искусства, связанный, таков уж характер художника, с крайностями любви- ненависти: Гранвиля любит, русскую повествовательную живопись обожает, поп арт и комикс — то поцелует, то из сердца — вон. Да и какой-то домашний опыт тоже даёт о себе знать.
 В результате — картинка абсолютной убедительности (всё-таки сквозной импульс и для учебника и для порнокомикса — руководство к действию) с временными складками, позволяющими уживаться эпосу народов севера (опять же не берусь судить, откуда александровская Мэрген родом — из всамделишной юрты или из подросткового жаркого воображения) с порножурналом, экспликации композиционных приемов, объединяющих классические иконографии с примелькавшимися типажами из теленовостей (моджахеды и пр.) с вечно- грустным еврейским анекдотом.”

Александр Боровский.

Александр Боровский