Peterhoff. Фотографии

Peterhoff. Фотографии

Хорошо известно, что «хищный глазомер» фотографа-художника позволяет сохранить живым момент быстротечного времени. И так же замечено давно, что эта сохраненная живость будет всегда словно бы отрешена от зрителя и даже от своего ловца, будет заключена в фотоотпечатке как в прозрачной капсуле. Если только фотограф не поймает своим объективом, не создаст кадрировкой или не спроецирует в картину уловками печати какую-то столь сильную деталь изображения, что сквозь нее действительность, по словам Вальтера Беньямина, сможет, подобно солнечному лучу, жечь и прожигать изображение, не буквально, конечно же, а воздействуя через на наши чувства. Именно тот фотограф и художник остается навсегда, кто сохранит обжигающим свет своего времени.

Как писал в начале 1930-х годов Иеремия Исаевич Иоффе, автор замечательной «Синтетической истории искусств», ленинградский искусствовед и культуролог, «неизменность солнечного света относительно человеческой истории, заполненность им мира делают его как бы абсолютной основой протяженности, но он же – основа и времени… Панэнергетизм занимает место пантеизма». (В 1930-е немногие вспоминали о том, что еще недавно историю эпохи символизма столь же ясно и беспощадно освещала Луна.)  

Александр Китаев, прекрасный фотохудожник и главный хранитель эталонов петербургского фотоглазомера, всегда понимал себя человеком историческим, то есть тем, кто живет и работает при свете истории. Он – не простой горожанин, а житель и свидетель жизни исторических мест, и одно из них – Петергоф. Однако, Китаев рассказывает, что некоторые компетентные зрители не готовы отождествить фотографии Петергофа, сделанные им в конце ХХ – начале ХХI века, с историческим образом этого придворного города. Где золото петродворцовых герба и короны, жар Самсона и льва, медь духовых оркестров и восточная пестрота многоязычной толпы? Вместо этого –мерцающее серебро фотопечати, содержащее в себе то силуэт дерева, выступающий из тумана, то статую, на секунду показавшуюся плечом в листве, то спины скульптур, покидающих свои постаменты, исчезающих со ступеней каскада одновременно с тем, как уходит в темноту вся источаемая фонтанами вода. Китаев фотографирует «голоса светлых падающих фонтанов», светом пишет влажную взвесь фонтанного петергофского воздуха, растит из нее картины через зерно, вещество своих отпечатков.  

И став зримым связующим, атмосфера Петергофа вливается в воздух нигде почти в фотографиях не видимого моря, указывая на причину исторического рождения всего петровского побережья и на действующие механизмы истории, которая неуклонно ставит нас берегом мечты и борьбы против Европы. История делает нас европейским форпостом, хотя по обеим сторонам все уже позабывали, что за дух заставил выдвинуться на высокую гряду петергофских каскадов и дальше увлек к укрощенным коням Бельведера, чтобы затеряться без следа в полях летних лагерей Сашино, Марьино и Ольгино.  

В сосредоточенной тишине фотографии Китаев дает нам оглядеться на границе видимого мира и незримо действующей истории, которая прожигает реальность через все петродворцовые маскарады, вплоть до того единственного, что внезапно преобразило край мери и води, и валунов, сбитых в шведские амбары, но само так же нестойко, как память, и со временем может исчезнуть за наслоениями сегодняшних дней, кипящих и выкипающих в котле событий.

История прожигает реальность лучом забвения, куда уходим мы, оставляя – или нет – за собой (за себя) искусство. В Петергофе Китаева памятники искусства призрачны, но они и есть постоянные места, почти уже растворенные до воздуха и светотени и вновь воплощенные взглядом художника.  

«И лирник спит в проснувшемся приморье.
Но тело легкое стремится по струнам
В росистый дом, без крыши и без пола,
Где с другом нежным юность проводил.
И голос вдруг во мраморах рыдает:
“О, друг, меня побереги.
Своим дыханием расчетным
Мое дыханье не лови”». 

Екатерина Андреева