Живое и мертвое / Петр Швецов

"Деловой Петербург" о выставке "Живое и мертвое"

Передовые художники — нередко заложники моды: они опасаются работать так, как любят работать; чтобы быть на гребне общественного интереса, им приходится работать по-передовому. Тридцатисемилетний петербуржец Петр Швецов — мастеровитый график и живописец (некогда окончил школу при Академии художеств), однако, как и многие теперь, трудится в синтетическом жанре, рискованном, но бесспорно актуальном. Вот и новая его работа «Живое и мертвое», представленная престижной галереей, — сложная комбинация живописи, фотографий, объектов, видео.
Весь просторный передний зал галереи заняло (не вполне при этом уместившись) основное произведение показа, грандиозная по габаритам картина «Ночной дозор». Во втором зале сосредоточилось все остальное, объясняющее и усложняющее opus magnum. На «большой картине» запечатлен переиначенный рембрандтовский сюжет, только вместо 23 воинов с собачкой наш современник изобразил 23 зверя вокруг охотника. Название картины ориентирует публику на голландскую традицию, название же всего проекта — на эпопею «Живые и мертвые» Константина Симонова.
Идеология Швецова при этом не рембрандтовская и не симоновская, не европейская и не русская: здесь нет никакого противопоставления жизни и смерти, все оказывается в общем ряду. Вроде бы и живое, но мертвое. Охотник натурально не с нами: висит в петле. Обступившая его живность, если присмотреться, тоже не в лучшем виде: это не забавные озорные зверушки баснописца Крылова, анималиста Чарушина или Николая Радлова, а их посмертные имитации. Персонажи не объединены ни действием, ни композицией, ни цветом, ни светом, ни, кажется, даже банальной гравитацией. Вопреки мнению куратора выставки Глеба Ершова, обнаружившего в созданных художником изображениях экспрессивность и страстность, они демонстрируют неодолимую отчужденность и безразличие ко всему. По безэмоциональности картина сопоставима с «Явлением Христа народу» Александра Иванова. Тот писал свое главное полотно по этюдам, годами копившимся и пылившимся там и сям.
Швецов пошел похожим путем: объединил в масштабной композиции ряд изображений, исполненных по фотографиям чучел и скелетов из Зоологического музея. Основная часть проекта—«лаборатория мастера»: более двух десятков сольных изображений персонажей «большой картины». Добротная густая живопись, будто сочащаяся маслом. Чтобы подчеркнуть ее натюрмортность, художник обильно залакировал поверхности, закрыл некоторые из них стеклянными саркофагами. У одной из своих моделей даже как бы вспорол брюшко и сдержанно привыпустил наружу кишочки. Поставил рядом с полотнами несколько запаянных склянок с чьими-то изображениями внутри, залитыми, наверное, формалином, а также пару чучел: зверька и птицы. Зверька для наглядности слегка забинтовал, не побоявшись нарушить этой чрезмерностью логику и цельность замысла.
В свой мрачноватый паноптикум художник привнес реабилитирующее оживление: посреди всего устроил видеотерминал с настоящим фонтанчиком. На двух экранах этого замысловатого комбайна бесконечно прокручивается home video с парой детишек художника, бредущих по подвалам Русского музея, а в радостном журчании воды слышится жизнеутверждающее гераклитовское panta rhei — все течет.

Евгений Голлербах
Газета "Деловой Петербург - Выходной" № 11, Зоологический оптимизм/

Источник: