Еще раз про любовь / Олег Маслов

Олег Маслов

Еще раз про любовь

26 декабря - 31 января 2009 г.


Зритель на выставке Олега Маслова попадает в ловушку. Всем знакомый с 1980-х гг. хулиганствующий экспрессионист из группы “Новые дикие”, затем трансформировавшийся в блестящего профессора Новой Академии Изящных Искусств, здесь вдруг предстает… абстракционистом. Но это уловка и прелюдия – абстрактные “расколеровки” лишь предвещают цветовую гамму экспозиции крупноформатной (до 190х140) фигуративной живописи. Это колорит лета, ликования жизни и любовного задора, контрастирующий с декабрем на дворе и, одновременно, как пестрое конфетти, подчеркивающий радость рождественских и новогодних праздников.

Но прежде, чем перейти к новому живописному циклу Маслова “Еще раз про любовь”, обратимся к истории. В 1993 г. профессора только что созданной Тимуром Новиковым Новой Академии – Олег Маслов и Виктор Кузнецов поразили всех серией работ “Голубая Лагуна”. Эти большие живописные произведения были сделаны со снимков богемной компании, отдыхавшей на нудистском пляже в Симеизе. На холстах обнаженная молодежь представала уже античными богами и героями мифов. “Голубая лагуна” явилась первым крупным проектом-манифестацией искусства неоакадемизма, что почему-то до сих пор по достоинству не оценено. Эти работы дали толчок реанимации традиции, простирающейся от старинного жанра “живых картин”, которыми развлекалась русская аристократия в ХVIII-ХIХ вв., до костюмированных “фильмов” Д. Хармса и А. Порет. В неоакадемизме постановочная многофигурная фотография, обычно так или иначе стилизованная, стала целым направлением. Однажды в кафе я услышал, как заезжий москвич рассказывал соседям, что в петергофском парке из леса на него выскочили обнаженные юноши и девушки в лавровых венках, с лирами и прочей античной атрибутикой. Они установили камеру и попросили его снять тут же созданную ими сцену “из античной жизни”.

И вот теперь этот стиль выходит на новый виток. Сам художник говорит, что в отличие от, например, их с Кузнецовым грандиозного полотна “Триумф Гомера”, который можно сравнить с эпопеей, новый цикл сопоставим с сериалом. Сюжеты дробятся на “кадры”: вот нахимовец везет девушку на багажнике старого велосипеда на фоне Невы у крепости Орешек; вот они расположились на пикник, а вот уже девушка осталась в одних туфельках… Некая обнаженная красотка, кокетничая со зрителем, собирает грибы и встречает тракториста… Школьницы в советской коричневой форме с передниками гуляют по Елагину острову, танцуют, играют в бадминтон, а рядом уже маячит маньяк… Все это написано в броском колорите и реалистической манере, и от того усиливается оттенок абсурда, какой-то бюнуэлевщены, как если бы существовали некие фантастические, псевдосказочные ТВ-сериалы.

В собственном творчестве Маслова всегда интересовали, прежде всего, две вещи – непреклонное веселье, проявляющееся у него в запоминающейся выразительности образов, и качество живописи. В последних работах мастера яркости красок соответствует слегка затуманенная, несколько выцветшая от времени, как бы скрывающая за собой еще какой-то свет, живопись. Слепящее солнце порождает марево, и герои картин щурятся и жмурятся на свет.

Маслов совершенно справедливо возводит генеалогию своих последних работ к Сомову и, в какой-то степени, Кустодиеву. В Париже начала ХХ в. Сомов с Бенуа увлекались собиранием и раскрашиванием “скурильностей” – лубочной, вызывающей улыбку полупорнографии рубежа XVIII-XIX вв., – ныне, по легенде, хранящихся в Эрмитаже. Таким образом, в последних произведениях Маслова сосуществуют жанр чувствительности – “сансибилите” (sensibilité), сексуальное остервенение Рококо и “Восьмиклассница” Цоя; “Завтрак на траве”, пасторали и Пластов, Коржев, “Груз-200”; галантный Кребийон-сын, Шодерло де Лакло и Левитан, Билибин, Ленобласть. “Перекомпозиция” и техническая и образная в полный рост! Это некая фэнтези на мотив лучезарной ретро-советскости с целым супермаркетом ассоциаций. Это летнее ослепление, где современность и прошлое просвечивают сквозь друг друга и тут же умножаются на элегантно твистующее бесшабашие поп-арта и холодную очумелость гиперреализма. А дальше – тушите свет! – того и гляди, ухмыльнется звериный оскал некрореализма – какая-нибудь “Девочка и медведь” А. Мертвого. Это и мило, и жестко; это и Маслов-эстет, и Маслов-радикал – любовь, олицетворенная в фигуре школьницы с плюшевым мишкой, незаметно показывающей “козу”.

Андрей Хлобыстин