Ширма / Юрий Александров

А. Боровский "Дада моржовый, или Чукотская аномалия"

Присутствие Чукотки в массовом сознании туманно и подвержено погодным капризам: все знают, что она есть, что экономически, геополитически и просто исторически она необходима, но какова она на самом деле… Зато сколько апокрифов и анекдотов: чукчи, чумы, а теперь и Абрамович…

Присутствие Юрия Александрова в питерском актуальном искусстве тоже капризно, подвержено перепадам авторских настроений, замаскировано туманом. Зато есть ощущение необходимости этого присутствия, что уже немало. Анекдотов, правда, нет, но апокрифов достаточно. Александров то прикинется сугубо книжным графиком, причём иногда – особо узкой специализации: то мастером уникальной авторской книги, то – ещё уже – иллюстратором учебной литературы для малых народов. То вообще – этнографом. Вот и нынешний его большой чукотский проект: он как бы представляет в своём лице целый авторский коллектив, вплоть до народных умельцев – резчиков по моржовой кости.

В западном искусстве в 1970-е  появилось целое направление – Mock Arheology и Mock Etnography: Aнна и Патрик Пуарье, Дебора Баттерфилд, Ана Мендиета… Эти художники имитировали археологические раскопы и этнографические экспедиции и тематизировали само игровое “врастание” в культурные и этнографические слои. У Александрова – никакого “mock”: он прирос к Чукотке всерьез – смолоду иллюстрировал детские азбуки и учебники для северных народов, недавно оформил тамошний музей. Словом, у автора вполне хватает уважительного, леви-строссовского отношения к малым северным народам. Но ко всему этому добавляется слой анекдотический. Причём – взятый не столько в ракурсе национальной фактуры, как правило, во всех этих чукчианских анекдотах фальсифицированной (во всяком случае, применимой к любой национальной типологии). В больших живописных композициях Александрова замешаны в равных дозах этнографизм, сакральность и обнажённость (заторможенность, феноменологическая остановка) мыслительных (они же двигательные) процессов, которая имеет в подготовленном сознании дадаистский, а в обыденном – анекдотический подтекст.

Холсты (собственно, не натянутые холстины, тряпки – отсылка к первобытному дискурсу, к нему же отсылает и аскетический хроматизм письма-рисования) в полтора-два метра носят жанрово-сакральный характер. Скажем, Мэрген, мифологический персонаж из местного пантеона, нечто среднее между Кибелой и Церерой, в сугубо жанрово-этнографической обстановке (чумы, очаг, шкуры и пр.) совершает какие-то операции с фаллосом. Естественно, мы имеем дело с логикой мифа, однако жанрово-бытовая ситуация, а, главным образом, опыт современного восприятия темы, вся эта визуальная рутина рекламной и порноиндустрии, работают против мифа. Если не на анекдот, то на стёб дадаистского толка.

Особой остроты сочетание (и оппозиция) жанрово-сакрального и масскультового проявляется в работах другого рода. Есть такой термин – стратегия чтения, подразумевающий некую конвенцию считывания текста, существующую “в голове” и действующую до собственно процесса чтения. Есть и стратегия визуального “считывания”. У неё есть свои векторы, один из них – конвенция восприятия сексуального в медийных средствах. Ещё концентрированнее – считывание порнокомиксов. Вот с этим материалов Александров работает особенно последовательно и радикально.

На самом деле Юрий Александров уже давно создал свою версию комикса – нового русского шизокомикса, попросту говоря. В качестве комиксмейкера и картуниста Александров выставился недавно, до этого, почти двадцать лет, он комиксовал для себя, в стол.

Русский комикс в дедушках числит “Симплициссимус” и “Сатирикон”, рисовальщики которых научились динамизировать действие специфическими приемами графического нарратива. Прежде всего, наличием общих героев, и, главное, ощущением непрерывности единого действия, “нарезанного” на куски, варящиеся в общем котле. В 1920 – 30-е русский комикс радикализировался: Н. Радлов, Б. Антоновский, и в особенности Б. Малаховский научились предельно концентрировать эмоцию, не всегда адекватную сюжетике. Уморительность этого рисования была не в сюжетике, а в другом. В нагнетании энергии тотального автоматизма, то бишь идиотизма, всего этого советского физического активизма – марширования, преодоления стихий, доставки пакетов и донесений, отдавания рапортов. Была ли в этом осознанная политическая подоплека? Не знаю. Во всяком случае, Б. Малаховский, самый заядлый и странный комикователь, погиб. У него в высшей степени было развито чувство тотального алогизма сталинской действительности. У сталинской действительности – столь же острый нюх на тех, у кого это чувство было развито.

Таков примерно старый культурный слой, на котором привился дичок комиксов Александрова. Неравнодушный к истории графики, он знал этот слой. На сложение его стиля, несомненно, повлияли и американские комиксы и то, как с ними работал поп-арт. Но главное – он не мог бы появиться вне атмосферы конца 1970-х годов: времени массового комикования (которое, впрочем, не мешало столь же массовому ликованию). Куда тут деться бедному художнику? Модернистский критический пафос здесь явно не проходил. Карикатура политического толка смотрелась как тавтология: быть разоблачительней брежневских выступлений было попросту невозможно. Думаю, только несколько человек и отдельных направлений поняли, как работать с этим материалом. Первыми показали, как «жить с идиотом», концептуалисты – они разработали систему дистанцирований и языковых опосредований: то они внутри советского тела, то вовне. Соц-артисты продолжили тематизацию ненависти-родственности, они вели себя как испорченные, неблагодарные дети, но дети из советской семьи, по крайней мере знающие цену табу. “Медгерменевты” сделали ставку на аутизм, и много потеряли в “родственном”: все же психоанализ, а особенно шизоанализ, дело не нашенское – у нас больше мокрой тряпкой, на худой конец укольчиком. Так или иначе, все это практики описанные и широко известные.

Александров работал абсолютно независимо, самостоятельно, вне контактов с данными практиками. Оказалось – во многом параллельно. Так, он, как концептуалисты и постконцептуалисты, вышел на профанный материал технических руководств, детских пособий и учебников. Этот объективизированный, овнешненный, “правильный” язык стал как бы материальной основой комиксов – некий советский канон, учебник правильной жизни. На этот канон парадоксальным образом накладывается другой, как бы наплывая на первый, замещая какие-то его фрагменты. Это – порноканон, пользуясь “словарем терминов московской концептуальной школы”, то есть архетипы, репрезентирующие комбинаторику сексуальных позиций. Само сочетание этих канонов дает мощный эффект алогизма и некий энергетический драйв, необходимый для комикса как жанра действия, развития, перетекания энергий.
Но абсолютно самостоятельной и оригинальной его версия комиксов становится тогда, когда ко всему прочему добавляется чукотская тема со всеми её описанными выше коннотациями.

Суммирую: советский учебный, правильный канон. И скрытая энергия его алогизма. Неправильный западный комиксовый порноканон. И его железная логика, которая внутренне – и безуспешно – опровергается правильным советским поведенческим каноном. Наконец, логика мифа и поведения малых северных народов, семантическая функция которых обыденному современному сознанию непонятна и потому воспринимается в анекдотическом, порнографическом или шизофреническом  ключах. И все эти слои прошиты – иголкой из моржовой кости.

Юрий Александров (или группа Александрова – он настаивает на неком коллективизме – что ж, у малых народов индивидуализм не в чести) вывез из Чукотки строго логичный проект.
Собственно, открытие. Дадаизм, скрывавшийся на Чукотке от репрессий рационально-концептуальных течений прошлого века, закалённый холодами, отогревшийся у бедра женщины-чукчи, заговорённый фаллическими ритуалами Мэрген, – жив. И, в новом своём качестве, – крепок как моржовый клык.

 

Александр Боровский

Источник: